Солнцестояние: всё написано на стенах

Сам Астер называет «Солнцестояние» не хоррором, а фильмом о расставании: Дани и Кристиан давно должны были разойтись, но держатся друг за друга из страха и привычки — он труслив, она боится потерять ещё одного близкого человека после гибели семьи. Секта Хорга — не источник зла, а инструмент, который доводит этот распад до логического конца.

Отсюда главный формальный трюк: почти весь ужас происходит при ослепительном дневном свете, в белых одеждах и цветах. Астер отнимает у зрителя темноту — главное укрытие жанра — и показывает, что настоящий кошмар не прячется в тени, он стоит посреди залитого солнцем луга и улыбается тебе.

Для гостей коммуны это фолк-хоррор. Для Дани — волшебная сказка.Ари Астер — о двойной природе фильма

Фильм открывается зимним гобеленом (его написал бруклинский художник Му Пан), на котором изображена вся история целиком: смерть семьи, путешествие, деревня, майский столб, фигура смерти и финальный костёр. Астер буквально спойлерит собственный фильм до первого кадра — и в этом не небрежность, а тезис: сюжет уже написан, вопрос не «чем кончится», а каково это — идти к неизбежному.

Дальше приём повторяется постоянно. Фрески в спальном доме Хорга рисовал шведский художник Рагнар Перссон, вдохновляясь народной живописью региона Хельсингланд XIX века — только вместо урожая и библейских сюжетов, по указанию Астера, «там должно было быть много крови и секса». Перссон сформулировал это точнее всех:

Это как сценарий фильма в виде картинок.Рагнар Перссон, художник фресок

Картина с медведем и девочкой в короне висит на стене с самого начала. История о приворотном зелье — с рунической лепёшкой и напитком — нарисована над кроватью задолго до того, как Кристиану подадут пирог с лобковым волосом Майи. Даже в квартире Дани в прологе висит картина с девочкой и медведем. Мир фильма — это мир, где судьба уже задокументирована, и персонажи просто доигрывают то, что висит у них над головой.

Руны в фильме — не декор, а параллельный текст. Несколько подтверждённых разборами примеров:

• Одал (ᛟ) — руна наследия, рода, «своей земли». В её форме составлены столы на общих трапезах: каждый обед — маленький ритуал принадлежности к роду. Это ровно то, чего лишена Дани — и то, что секта ей в итоге «подарит».
• Ингуз (ᛜ) — руна плодородия и перерождения. Она встроена в жёлтый храм, где происходит финальное жертвоприношение: сожжение для Хорга — не казнь, а обновление цикла.
• Рунами расшиты сарафаны жителей, руны выбиты на камне у скалы Аттестюпы и вписаны в священную книгу Rubi Radr, которую пишет «оракул» Рубен — намеренно рождённый от инцеста, потому что «незамутнённый» разум считается открытым для пророчеств.

Смысловая рифма: западные герои — антропологи, они изучают знаки, но не умеют их читать. Джош фотографирует священную книгу и умирает; Кристиан крадёт тему диссертации и становится жертвой. Знание без понимания в этом мире смертельно.

Палитра фильма — отдельный сюжет. Пролог выдержан в зимней синеве: снег, ночь, холодный свет больницы, выхлопной газ. Швеция — это белое и жёлтое: незаходящее солнце, льняные одежды, храм цвета мёда. Дани проходит путь из синего мира смерти в жёлтый мир «новой семьи» — и жёлтый, цвет солнца и тепла, к финалу оказывается цветом костра. Синий возвращается точечно: в него одеты старейшины на Аттестюпе — цвет покоя, завершённости и верности общине.

Цветы работают так же двусмысленно. Они появляются на обоях в доме погибших родителей Дани — и потом окружают её всю дорогу до короны Май-королевы, которая в галлюцинаторных кадрах дышит вместе с ней: природа впервые синхронизируется с её эмоциями, чего никогда не делал Кристиан. Цветы — символ перерождения, но перерождение здесь оплачено девятью жизнями.

И самая жуткая пасхалка: лицо погибшей сестры Терри несколько раз спрятано в кадре — в кроне деревьев за спиной Дани в сцене коронации, в отражениях. Травма не отпускает её даже в момент «триумфа»; секта не вылечила горе — она его присвоила.

Ключ к соблазну Хорга — их обращение с эмоциями. Когда Дани ломается, увидев измену Кристиана, женщины коммуны не утешают её и не предлагают «подышать» — они кричат вместе с ней, попадая в её ритм и высоту, пока личная истерика не становится общим хором. Исследователи фильма называют это подрывом западной модели одинокого горя: у Хорга эмоция — коллективная работа, как жатва.

У этого хора есть физиология — дыхание. Панические атаки Дани фильм записывает крупно и подряд: дома, в самолётной ванной, после Аттестюпы — и это всегда одна механика, сорванный ритм вдоха. Хорга побеждают её не словами: плакальщицы синхронизируют с ней дыхание, и приступ впервые в её жизни заканчивается не одиночеством, а унисоном. В финале дышит уже сама природа — цветы короны пульсируют в такт её вдохам. Сочувствие в этом фильме — дыхательная практика; поэтому оно и неотличимо от поглощения.

На этом фоне Кристиан — ходячая противоположность. Русская критика точно подмечает: имя выбрано не случайно, он — кризис христианства и рационального Запада разом. Его сострадание неотличимо от трусости, его наука — от воровства, его присутствие — от отсутствия. Фильм честно показывает: то, что предлагает секта, — настоящая эмпатия. Просто цена ей — человеческие жертвы. В этом ловушка «Солнцестояния»: лекарство работает, и оно чудовищно.

Девять жертв — четверо чужаков, четверо своих и один избранник Май-королевы — сгорают в храме, и Дани, выбравшая Кристиана, впервые за фильм улыбается. Формально это хеппи-энд сказки, обещанной ещё вступительным гобеленом: сирота прошла испытания, получила корону и новую семью. Астер сознательно строил финал как исполнение желания — недаром называл фильм «Волшебником страны Оз для извращенцев».

Но фильм оставляет двойное дно. Дани улыбается, буквально похоронив свою прошлую жизнь; её горе не прожито, а растворено в коллективе, который через положенный срок отправит и её на скалу — в 72 года, как всех. Эмансипация от токсичных отношений состоялась — внутри системы, где свободы нет вовсе. Красота финала и есть его ужас: зритель ловит себя на том, что улыбается вместе с ней. И это, возможно, самый точный хоррор-эффект фильма — не испугать, а соблазнить.