Солнцестояние: анатомия ритуала

Пролог — не завязка, а весь фильм, сжатый до эпизода. Обрати внимание, как построен первый телефонный разговор: Дани, только что получившая жуткое письмо сестры, извиняется перед Кристианом за собственную тревогу. Она уже привыкла считать своё горе обузой — ровно эту рану секта потом и вскроет. Кристиан отвечает вздохами и паузами; в следующей сцене его друзья прямым текстом советуют «наконец бросить её». Фильму хватает десяти минут, чтобы показать: Дани одинока до трагедии, а не после.

Музыкально пролог решён треком «Gassed» Бобби Крлика: струнные флажолеты наслаиваются на пульсирующие электронные дроны в откровенном диссонансе — звук, похожий одновременно на сирену и на сдавленный вой. Это «тема Дани»: не мелодия, а текстура захлёбывающегося горя. Запомни это ощущение — в финале Крлик сыграет с ним злую шутку.

Вторая граница — время. В Хельсингланде солнце почти не заходит, и зритель вместе с героями теряет счёт дням: сколько длится фестиваль — четыре дня? неделю? Хоррор обычно живёт в ночи; Астер убирает ночь как категорию, и вместе с ней исчезает сама возможность «дождаться утра, когда всё закончится». Утро уже наступило. Оно не закончится никогда.

Третья граница — химическая: грибной чай сразу по прибытии. В трипе Дани сквозь её руку прорастает трава — природа буквально начинает присваивать её тело за полтора часа до того, как её зашьют в платье из цветов. Астер вообще не делает ничего один раз: каждый образ — репетиция финала.

Община работает как часовой механизм, и в фильме проговорены его шестерёнки. Жизнь делится на четыре сезона по 18 лет: до 18 — весна, детство; с 18 до 36 — лето, паломничество во внешний мир; с 36 до 54 — осень, труд; с 54 до 72 — зима, наставничество. В 72 — скала. Смерть здесь не событие, а календарь.

Теперь посмотри на Пелле через эту рамку: ему около тридцати, он в «лете» — то есть в паломничестве, а паломничество Хорга — это вербовка. Его работа в фильме филигранна:

• Он единственный, кто помнит про день рождения Дани — и дарит ей рисунок (заметь: он рисовал её задолго до поездки).
• Он единственный, кто говорит с ней о смерти родителей — и тут же сообщает, что его собственные родители «сгорели в пожаре». С учётом финала это почти наверняка означает: их сожгли в храме на прошлом большом празднике. Пелле не врёт — он рекламирует.
• Его ключевая реплика: «Он ощущается как дом? Как семья?» — про Кристиана. Вербовщик не предлагает секту, он предлагает то, чего человеку не хватает.

Рядом — зеркальная фигура: Ингемар, второй вербовщик, привёзший Саймона и Конни. Его «добыча» пошла только на жертвы, поэтому в финале он ложится в костёр добровольцем — провалившийся рекрутер платит собой. А теперь главное: порядок смертей гостей — это порядок их прегрешений против общины. Марк осквернил дерево предков — с него сняли кожу «дурака». Джош украл сакральное знание — получил молотом по вместилищу знания, голове. Саймон и Конни громко отвергли обычай (после Аттестюпы) — исчезли первыми из чужаков. Кристиан не сделал ничего — и в этом его грех: пустой сосуд приберегли напоследок, взяв от него семя и тело. Хорга не мстят. Они сортируют.

Самая красивая отсылка фильма скрыта в самом слове «Хорга». Есть шведская легенда 1785 года: в деревню у горы Хоргаберг пришёл скрипач — дьявол в человеческом облике — и заиграл так, что молодёжь не смогла остановить танец. Они танцевали всю ночь и весь день, пока не начали падать замертво; кто-то успел разглядеть у скрипача копыто. Об этом до сих пор поют народную песню «Hårgalåten».

Число девять — тоже не с потолка. Хронист XI века Адам Бременский описывал святилище в Уппсале: каждые девять лет там приносили в жертву девять существ мужского пола каждого вида, а тела вешали в священной роще. Девять жертв фильма (и девятидневный праздник, случающийся раз в 90 лет — девятка, умноженная на десять) — прямая калька с этого текста. Оттуда же, из саг, взят и «кровавый орёл» — казнь Саймона с лёгкими, вытянутыми через спину, — и сама ättestupa: скала, с которой в скандинавских легендах старики бросались, чтобы не быть обузой. Важно: историки считают и то и другое скорее литературой, чем практикой, — и это идеально ложится в фильм. Хорга — не «древняя традиция», а реконструкция мифов, секта, собравшая себе религию из легенд. Астер построил культ так же, как культы строятся в реальности.

Линия соблазнения Кристиана — образец того, как Астер выкладывает весь план на виду. Фреска с историей приворота (девушка, руна, пирог, напиток) висит в спальном доме с первого дня. Дальше фильм методично отрабатывает каждый шаг: Майя вырезает любовную руну и кладёт под кровать Кристиана — и Пелле открытым текстом объясняет Джошу, что это приворот; в пироге Кристиана обнаруживается лобковый волос; в его стакане — питьё темнее, чем у всех: менструальная кровь. Кристиан всё это замечает — и ничего не делает. Его пассивность из черты характера становится механизмом сюжета: жертвой оказывается тот, кто ни разу не сказал «нет».

Медведь в клетке появляется без объяснений, и единственный комментарий — невозмутимое «Это медведь» от Кристиана. Шутка? Да, но ещё и приговор: фраза «it's a bear» — это всё, что Кристиан способен сказать о судьбе, стоящей перед ним в клетке. Картина с девочкой в короне и медведем висела ещё в квартире Дани в прологе — за тысячи километров от Швеции. Судьба в этом фильме не догоняет героев; она ждёт их дома с самого начала.

Финальный образ — Кристиан, парализованный и зашитый в выпотрошенного медведя, — работает сразу на трёх уровнях. Сюжетном: паралич — это его характер, доведённый до буквы; человек, который никогда не мог ни выбрать, ни отказаться, теряет само тело. Мифологическом: берсерки надевали медвежью шкуру, чтобы получить звериную силу — Кристиана вшивают внутрь, вывернув обряд наизнанку: не человек берёт силу зверя, а зверь поглощает бессильного человека. И жанровом: Астер называл фильм «„Волшебником страны Оз" для извращенцев» — и это точнее, чем кажется. Дани-Дороти уносит торнадо горя в цветной сверхнасыщенный мир, только вот спутники её не обретаются по дороге, а теряются один за другим, и «нет места лучше дома» вывернуто наизнанку: домом оказывается не Канзас, а страна Оз. Возвращения не будет, потому что возвращаться больше не к кому.

Крлик (The Haxan Cloak) написал партитуру без хоррор-приёмов: ни одного скримера-стингера, никакой «страшной» музыки в страшных местах. Вместо этого — обман доверия. По прибытии в Хоргу высокие скрипки и флейты звучат как чистая сказка: музыка врёт зрителю вместе с сектой. А главный трюк припасён для финала: «Fire Temple», тема сожжения, — это роскошное адажио с оркестровыми волнами в духе Малера и Вагнера. В момент величайшего зверства фильма музыка играет триумф и освобождение — потому что она звучит не с точки зрения зрителя, а с точки зрения Дани. Диссонансные дроны «Gassed» из пролога наконец разрешаются в мажорное сияние: горе «вылечено». Партитура совершает тот же переход на сторону Хорга, что и героиня, — и утаскивает за собой зрителя. Если тебе на финальных кадрах было светло — это Крлик поработал.

Последняя деталь, которая переворачивает финал: посмотри, как выглядит Дани в момент выбора девятой жертвы. Платье Май-королевы — это пирамида цветов, под которой человека почти не видно; она едва может идти, её носят и усаживают. «Триумф» героини визуально — это её исчезновение: община поглотила её силуэт так же, как поглотила её горе. Свобода, обретённая внутри машины, чей календарь заканчивается скалой в 72 года, — свобода очень специального сорта.

И всё же фильм отказывается решать за зрителя. Кристиана действительно стоило оставить; эмпатия Хорга действительно настоящая; улыбка Дани — действительно первая искренняя за весь фильм. Астер построил идеальную ловушку: единственный хеппи-энд, от которого должно быть не по себе, и единственный хоррор, финал которого хочется пережить самому. Пелле, кстати, своего добился — и остался жив. Вербовка закрыта, цикл завершён, солнце так и не село.