Один брак, два фильма

Факты такие. София Коппола и Спайк Джонз поженились в июне 1999-го — через семь лет после знакомства на съёмках клипа Sonic Youth «100%», который снимал Джонз. В 2003-м они развелись — и в том же году вышли «Трудности перевода», где Шарлотта неделями сидит одна в токийском отеле, пока её муж Джон, модный фотограф со стильной небрежностью и вечным «мне бежать», исчезает по съёмкам. Коппола отвечала на прямой вопрос аккуратно: Джон — «не Спайк, но там есть его элементы, элементы пережитого». Десять лет спустя Джонз снял «Ону» — фильм, где герой не может отпустить бывшую жену Кэтрин: талантливую, выросшую рядом с ним и предъявившую ему на прощание, что он «не выдерживает настоящих эмоций». Расшифровки никто не прятал.

Самая красноречивая улика — реакция Копполы. В юбилейном интервью Rolling Stone к двадцатилетию «Трудностей перевода» она призналась, что так и не посмотрела «Ону»: «I know people really like that movie, but I haven't seen it. I don't know if I want to see Rooney Mara as me» — «Не знаю, хочу ли я видеть Руни Мару в роли себя». И добавила, глянув трейлер: «выглядит, кстати, так же». Второе она сказала не в упрёк, а по делу: у фильмов общий художник-постановщик Кей-Кей Барретт — человек, строивший и токийский отель Шарлотты, и тёплую квартиру Теодора. Диптих собран буквально одними руками.

Симметрию довершила Академия: оба фильма получили «Оскар» за оригинальный сценарий — Коппола в 2004-м, Джонз в 2014-м. Обе половины одного развода награждены за лучший текст.

Производственная история фильма — авантюра, немыслимая сегодня. Бюджет — четыре миллиона долларов, съёмки — 27 дней, полулегально, без разрешений на улицах Токио. Коппола с самого начала писала Боба под Билла Мюррея и уговаривала его почти год — через автоответчик, письма и общих знакомых, включая Уэса Андерсона. Мюррей согласился на словах и не подписал контракт; Коппола потратила четверть бюджета, не зная, прилетит ли он вообще. Он прилетел.

Виски «Сантори», ради рекламы которого Боб прилетел в Токио, — семейная шутка Копполы, спрятанная на виду: в 1979 году её отец Фрэнсис Форд Коппола вместе с Акирой Куросавой снимался в реальной рекламе Suntory на площадке «Кагемуси». Режиссёр рекламного ролика в фильме даже кричит Бобу «Касабланка! Богарт!» — тем же тоном, каким японская реклама 70-х продавала голливудскую вечность. Реплика «For relaxing times — make it Suntory time» стала мемом, но внутри фильма она горькая: великий актёр повторяет чужой слоган за два миллиона, потому что дома его никто не ждёт.

Финал «Трудностей перевода» — возможно, самая обсуждаемая неслышная реплика в истории кино: Боб догоняет Шарлотту на улице, обнимает и шепчет ей что-то на ухо. Что именно — не знает никто, включая Копполу: Мюррей импровизировал, микрофон стоял так, чтобы слова не читались, и оба актёра двадцать лет отказываются отвечать. Энтузиасты с наушниками уверяют, что слышат «I'm going to call you, okay?» — но фильм устроен так, что любая расшифровка убивает сцену.

Почему шёпот работает: весь фильм построен на словах, которые не доходят, — переводчица сокращает монологи режиссёра до одной фразы, факсы приходят ночью, муж слушает не слыша. И единственные слова, которые дошли до адресата полностью, фильм прячет от нас. Смысл не в тексте, а в том, что впервые за фильм кто-то сказал — и кто-то услышал. Это и есть та планка, к которой Джонз будет тянуться в своём ответе.

Ответ Джонза начинается с профессии героя: Теодор пишет чужие любовные письма на BeautifulHandwrittenLetters.com — человек, который умеет говорить о чувствах за кого угодно, кроме себя. Это автопортрет жёстче любого, что рисовала Коппола: её Джон просто не слушал, его Теодор — профессионально имитирует слышание.

Мир фильма собран из решений-манифестов. Оператор Хойте ван Хойтема практически изгнал из кадра синий цвет — цвет «технологического будущего» в кино; будущее «Оны» тёплое, коралловое, вязаное. Художник Кей-Кей Барретт (тот самый) строил Лос-Анджелес будущего, доснимая панорамы в Шанхае — city, где всё уже построено «слишком хорошо». Костюмер Кейси Сторм придумал мужчинам брюки с завышенной талией — силуэт, который пресса окрестила «самыми разведёнными штанами в истории»: взрослые мужчины, одетые как школьники, которых мама собрала на праздник.

И главный производственный сюжет: всю Саманту на площадке сыграла Саманта Мортон — она сидела в кабинке рядом со съёмочной площадкой и подавала реплики Фениксу вживую. Уже на монтаже Джонз понял, что фильму нужен другой голос, и заменил её Скарлетт Йоханссон, досняв сцены в августе 2013-го. Мортон осталась в титрах ассоциированным продюсером и отреагировала со стоическим достоинством: «Я будто написала картину и убрала её на чердак — никто её не видел, но я знаю, что она там есть».

Бывшая жена Теодора появляется в «Оне» всего на несколько сцен — но фильм дышит ею. В воспоминаниях она снята как утраченный рай: солнечная дымка, трава, смех без звука. В единственной «живой» сцене — подписании бумаг о разводе за обедом — Кэтрин произносит обвинение, которое звучит как ответ Шарлотте через десять лет: Теодор хотел жену «без сложностей настоящего человека», и неудивительно, что теперь он влюблён в операционную систему.

Честность «Оны» в том, что фильм на стороне Кэтрин. Джонз строит сюжет как доказательство её правоты: Саманта — буквально жена без тела и без быта, идеальная «несложная» возлюбленная — и даже она перерастает Теодора и уходит, произнеся на прощание парадокс «I'm yours and I'm not yours» — «я твоя и не твоя». Если читать диптих как переписку, это момент капитуляции: автор признаёт, что проблема была не в Токио, не в занятости и не в её «сложности», а в нём.

Самая невероятная рифма диптиха — кастинговая. В «Трудностях перевода» Скарлетт Йоханссон (ей было семнадцать на съёмках) играет Шарлотту — фигуру самой Копполы. В «Оне» её голос — Саманта, идеальная возлюбленная героя-Джонза. Один и тот же человек сыграл «её сторону» брака в 2003-м и мечту «его стороны» в 2013-м — причём во второй раз без единого появления в кадре: чистое присутствие, голос в наушнике.

На двойном сеансе эта рифма меняет восприятие обоих фильмов. Шарлотта у окна и Саманта в кармане рубашки — два состояния одной и той же женщины глазами двух режиссёров: та, которую не слышат, и та, которую слушают круглосуточно — но только потому, что у неё нет собственного тела и собственных планов. Когда у Саманты появляются свои «сложности настоящего человека» — свои разговоры, свои чувства, свои 8316 собеседников, — история заканчивается ровно так же, как в Токио: уходом.

Саундтреки диптиха — тоже диалог. Коппола отдала Токио Кевину Шилдсу из My Bloody Valentine: пять его треков плюс дрим-поп-миксы Брайана Райтцелла — звук бессонницы в чужом городе, гитарный туман, в котором слова неразличимы (что для этого фильма — принципиально). Финальный выход — «Just Like Honey» The Jesus and Mary Chain: стена шума, накрывающая шёпот.

Джонз ответил тем же жестом, что и всем остальным: взял инди-икон своего времени — Arcade Fire и Оуэна Паллетта, чья партитура получила оскаровскую номинацию. Но нежнейшая вещь фильма — «The Moon Song», которую Тео и Саманта поют вдвоём: её написала Карен О из Yeah Yeah Yeahs — многолетняя соратница Джонза. Строчка «we're lying on the moon, it's a perfect afternoon» — формула всего фильма: идеальная близость возможна только там, где нет ни земли, ни тел, ни быта.

Оба фильма заканчиваются одинаково по форме и противоположно по смыслу. У Копполы — шёпот, которого мы не слышим, и расставание двух людей, которые дали друг другу ровно столько близости, сколько смогли унести. У Джонза — письмо, которое мы наконец слышим полностью: первое письмо Теодора от собственного имени, адресованное Кэтрин, — «я всегда буду любить тебя, потому что мы выросли вместе», — и крыша, где он молча сидит рядом с Эми, живым человеком со всеми сложностями. Её фильм прячет главные слова, его — впервые их произносит: на этом контрасте диптих и закрывается.

Смотреть строго в хронологии: сначала «Трудности перевода», потом «Она» — тогда второй фильм звучит как ответ на первый, а не наоборот. И одна деталь для полноты картины: Теодора играет Хоакин Феникс — уже третий его герой в этой коллекции после Артура Флека и шерифа Джо. Три портрета мужского одиночества: тот, кого не слышит город; тот, кого не слышит время; и тот, кто сам разучился слышать — и учится заново у операционной системы.