Фаворитка: война за одну постель

Первая: это фильм о треугольнике, где вершина — не та, кто кажется. На первом просмотре следишь за дуэлью Сары и Эбигейл. На втором смотри на Анну: «слабая» королева, которую обе используют, — единственная, кто в финале остаётся с властью. Оливия Колман играет не жертву, а медленно просыпающегося суверена, и все её «капризы» на пересмотре читаются как проверки на верность.

Вторая: сценарий ждал своего часа двадцать лет. Дебора Дэвис написала первую версию ещё в 1998-м — историю она собрала из реальных писем Сары Черчилль и документов эпохи королевы Анны. Тони Макнамара по заданию Лантимоса перевёл её на современный язык — с руганью и сарказмом, которых «костюмному кино» не положено. Анахронизм здесь метод: язык, танцы и дизайн намеренно сегодняшние, потому что борьба за доступ к телу власти не устарела ни на день.

Третья: держи в голове «Бедных-несчастных». Это тот же оператор Робби Райан, та же Эмма Стоун и тот же интерес к женщине, пробивающейся сквозь мужской мир. Но «Фаворитка» — негатив: Эбигейл побеждает по всем правилам этого мира — и проигрывает; Белла нарушит все правила — и выиграет. Пересматривать их подряд — отдельное удовольствие.

Ключ к Анне выдан в одной сцене: она показывает Эбигейл клетки с кроликами и называет цифру — семнадцать, по одному на каждого потерянного ребёнка. Исторически точно: настоящая королева Анна пережила семнадцать беременностей, не оставив наследника. Кролики — не миленькая причуда, а кладбище в спальне, и всё поведение Анны — капризы, обжорство, истерики, жажда ласки — это горе, которому в протоколе двора нет места.

На пересмотре следи, как обе соперницы обращаются с кроликами: Сара едва скрывает брезгливость («это жутко»), Эбигейл умильно сюсюкает — и обе врут. Отношение к кроликам — детектор искренности фильма, и то, что финал сыгран именно на кролике, спланировано с первой сцены.

Дуэль выстроена как столкновение двух технологий. Сара Черчилль (Рэйчел Вайс) владеет Анной через правду: она единственная говорит королеве, что та выглядит как барсук, — и эта жестокая честность и есть её любовь и её капитал. Эбигейл (Стоун) — обедневшая аристократка, проигранная отцом в карты, — владеет через утешение: она говорит Анне только то, что та хочет слышать. На пересмотре видно, что фильм честен к обеим: у Сары есть настоящее чувство под бронёй, у Эбигейл — настоящая травма под лестью. Проигрывают обе; выживает только та технология, что нужна королеве сегодня.

Именно здесь Лантимос и Райан собрали визуальный язык, который потом доведут до предела в «Бедных-несчастных». Влюбившись в сверхширокую оптику на «Убийстве священного оленя», на «Фаворитке» они пошли дальше: фокус-пуллер разыскал в Panavision шестимиллиметровый фишай — и коридоры Хэтфилд-хауса поплыли, как в перископе. Искажение осмысленно: дворец в этих линзах — аквариум, где героини плавают под наблюдением, а резкие панорамы-хлысты между репликами превращают диалоги в теннис.

Второе решение — свет: почти весь фильм снят без осветительных приборов, дневные сцены — окнами, ночные — свечами, по прямой линии от «Барри Линдона» Кубрика. Тени здесь не «атмосфера», а политическая география: чем ближе к телу королевы, тем светлее; интриги плетутся в темноте буквально.

Костюмы Сэнди Пауэлл — отдельный слой анахронизма: силуэты эпохи соблюдены, но материалы современные. Весь двор одет в строгую чёрно-белую гамму (цвет Лантимос запретил, чтобы не превращать фильм в «костюмную коробку конфет»), слуги ходят в переливающемся индиго — и это перешитый секонд-хендовый деним: платья горничных, включая первое платье Эбигейл, буквально собраны из старых джинсов. Кружева резаны лазером из винила. Идея считывается на пересмотре без подсказок: перед нами не «реконструкция 1708 года», а вечная механика двора, надетая на сегодняшние материалы.

Отдельно следи за гардеробом Эбигейл: её платья светлеют и дорожают с каждым шагом к спальне королевы — и в финале она одета богаче Сары, но сидит в этом платье, как в чужом. Пауэлл проговаривает костюмом то, что сюжет скажет только в последнем кадре.

Оригинальной партитуры у «Фаворитки» нет — только существующая музыка: Пёрселл, Гендель, Вивальди, Бахи, и вдруг среди барокко — XX век: Мессиан и «Didascalies» Люка Феррари, пьеса, в которой альт бьёт одну и ту же ноту с интервалом в секунду-две, как капля из крана. Лантимос кладёт её под сцены нарастающей тревоги, и приём работает безотказно: нота не развивается, не разрешается и не кончается — как придворная жизнь, где ничего нельзя решить, можно только ждать. Это самый радикальный музыкальный жест фильма: саспенс без мелодии, чистое тиканье.

Звуковой мир дополнен точной дозировкой тишины: шаги по паркету, шуршание платьев, кролики. После «Клыка», где музыки почти нет, и перед «Бедными-несчастными» с их дышащей партитурой «Фаворитка» — промежуточная ступень: чужая музыка, присвоенная с тем же хищным прищуром, с каким Эбигейл присваивает чужой дом.

Финал собран из двух жестов. Первый: Эбигейл, уже победившая — Сара изгнана, положение закреплено, — от скуки прижимает туфлей кролика и давит, глядя в пустоту. Второй: Анна это видит. Больная, полуслепая от горя королева поднимается, требует растереть ей ноги — и, вцепившись Эбигейл в волосы, пригибает её вниз. Камера держит лицо Эбигейл на коленях у власти неприлично долго, и на него наплывом накладываются кролики и лицо Анны, пока изображение не растворяется в этом тройном экспонировании.

Смысл наплыва прозрачен и страшен: Эбигейл заняла место не Сары, а кроликов — существ в клетке, которых держат при теле королевы для утешения. Она выиграла всю партию и обнаружила, что призом была клетка. Это тот самый лантимосовский финал-приговор, который потом смягчится в «Бедных-несчастных»: Белле удастся то, что не удалось Эбигейл, — выйти из системы, а не возглавить в ней клетку. Смотреть их подряд в таком порядке — «Фаворитка», затем «Бедные-несчастные» — значит увидеть, как режиссёр сам себе ответил на вопрос, есть ли выход.