Семнадцать мгновений весны: человек, которому нельзя домой

По меркам шпионского жанра Штирлиц — катастрофа: за двенадцать серий он почти ни разу не стреляет, не дерётся и не бегает. Он ходит по коридорам, молчит, ведёт разговоры, в которых каждое слово взвешено на аптекарских весах, и ждёт. Лиознова сделала ставку, противоположную бондиане: напряжение не из действия, а из невозможности действия. Штирлиц окружён профессиональными читателями людей — Мюллером, Шелленбергом, — и единственное его оружие — идеально сыгранная посредственность: «характер нордический, выдержанный», человек без свойств, на котором глазу не за что зацепиться.

Отсюда второй, главный слой: это фильм об одиночестве длиной в двадцать лет. Все, кому Штирлиц мог бы сказать правду, либо за тысячи километров, либо погибают, либо не должны знать её ради собственной безопасности. В коллекции, где собрались ненадёжные рассказчики — Тревор, Артур, шериф Джо, — Штирлиц занимает зеркальную позицию: он единственный абсолютно надёжный рассказчик, запертый в мире, где все остальные лгут по должности. Смотреть «Мгновения» после «Машиниста» и «Джокера» — особое удовольствие: та же двойная жизнь, но вывернутая — не болезнь прячет правду от героя, а герой прячет правду от мира.

Историческое ядро сюжета реально: весной 1945-го обергруппенфюрер СС Карл Вольф действительно вёл в Швейцарии тайные переговоры с резидентом американской разведки Алленом Даллесом о капитуляции немецких войск в Италии — операция «Санрайз» (у англичан «Кроссворд»). Реален и скандал: узнав о контактах, Москва обвинила союзников в попытке сепаратного сговора, Сталин и Рузвельт обменялись жёсткими письмами. Дальше начинается художественная надстройка Юлиана Семёнова: в реальности переговоры заглохли сами (и касались одного итальянского фронта), в романе и фильме их срывает советский разведчик — миссия Штирлица.

Сам Штирлиц — собирательный. Самый близкий документальный прототип — гауптштурмфюрер СС Вилли Леман, агент «Брайтенбах»: настоящий офицер гестапо, годами работавший на советскую разведку и погибший в 1942-м. У радистки Кэт прототип назван прямо — разведчица-нелегал Анна Филоненко, консультировавшая картину. Пастор Шлаг, профессор Плейшнер — вымышлены, но собраны из реальных практик: связники, «окна» через швейцарскую границу, провалы на мелочах.

Фильм заказал лично председатель КГБ Юрий Андропов — с прикладной целью: поднять престиж разведки и привести в органы образованную молодёжь. Консультировали картину действующие профессионалы, спрятанные в титрах под псевдонимами: главным консультантом был зампред КГБ Семён Цвигун, значившийся как «генерал-полковник С. К. Мишин»; помогала и разведчица Анна Филоненко. По окончании работы упоминания настоящих имён вычистили из титров вовсе.

Снимали больше трёх лет, с 1970-го по 1973-й: Берлин и Майсен в ГДР, «швейцарские» улицы — в Риге (Цветочная улица Плейшнера — рижская Яуниела), эпизоды двенадцатой серии — в Тбилиси, интерьеры — на «Мосфильме». Готовую картину Андропов принимал лично: четырнадцать часов экранного времени он отсмотрел в три ночных захода по четыре серии. Из-за этого премьеру сдвинули с мая на август 1973-го — и успех оказался такого масштаба, что повторный показ поставили уже через три месяца, в декабре. Городская легенда о пустевших улицах во время эфира — легенда, но показательная: анекдотический статус фильм получил ещё до того, как про Штирлица начали сочинять анекдоты.

Самое смелое решение Лиозновой — нацистская верхушка сыграна лучшими комедийными и характерными актёрами страны и сыграна людьми, а не карикатурами. Мюллер Броневого — уютный, остроумный, почти симпатичный следователь; Шелленберг Табакова — блестящий молодой карьерист. Это вызвало претензии ещё на сдаче фильма — «слишком обаятельные фашисты», — но именно это держит конструкцию: Штирлицу противостоят не плакатные злодеи, а умные профессионалы, и его выживание из чуда становится работой.

Лор кастинга роскошен. Броневой и Куравлёв пробовались на Гитлера — обоих спасло от этой роли то, что пробы не убедили, и они получили Мюллера и Айсмана. Знаменитое подёргивание головой у Мюллера родилось из тесного воротника мундира Броневого — Лиознова заметила и оставила как нервный тик персонажа. А Табаков оказался так похож на настоящего Шелленберга, что после показа фильма в ГДР ему пришло благодарное письмо от племянницы Шелленберга: семья смотрела «на дядю Вальтера» со слезами умиления. Фраза «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться» тем временем ушла в язык на правах поговорки — редкий случай, когда реплика внутрисюжетной ловушки стала универсальной формулой русской речи.

Сцены встречи Штирлица с женой в кафе «Элефант» нет ни в романе Семёнова, ни в сценарии. Её принёс Вячеслав Тихонов: знакомый разведчик (по устойчивой версии — легендарный нелегал Конон Молодый, работавший в Британии) рассказал ему, как таким, как он, устраивали свидания с жёнами — издалека, без права подойти. Лиознова услышала — и выстроила из этого рассказа почти шестиминутную сцену, в которой два человека смотрят друг на друга через зал кафе и не обмениваются ни словом, ни жестом.

Технически это самый радикальный фрагмент фильма: советский телезритель 1973 года получает пять с половиной минут молчания — только глаза Тихонова, глаза Элеоноры Шашковой (её утвердили за день до съёмки) и «Двое в кафе» Таривердиева, которое ведёт всю драматургию. Рядом сидит связник — единственный, кто может себе позволить смотреть открыто, и его взгляд работает как перевод для зрителя. Сцена стала эмоциональным центром сериала и лучшим доказательством его метода: там, где жанр требует действия, «Мгновения» ставят неподвижность — и выигрывают.

В сценарии её не было. Эту сцену придумал Тихонов — и она стала сердцем картины.Вера Таривердиева, вдова композитора — об «Элефанте»

Микаэл Таривердиев построил партитуру на двух песнях на стихи Рождественского — «Мгновения» и «Песня о далёкой Родине»: первая — про время, вторая — про дом, и вдвоём они точно описывают героя, у которого нет ни того ни другого. Исполнителя искали долго — пробовались звёзды вплоть до Магомаева, — а победил Иосиф Кобзон со странным техзаданием: Лиознова попросила его петь так, «как будто он Штирлиц», убрав всю узнаваемую кобзоновскую манеру. Получился голос человека, который может позволить себе чувства только внутри собственной головы.

Триумф обернулся для композитора травлей: после премьеры в Союзе композиторов появилась телеграмма — «Поздравляю успехом моей музыки в вашем фильме. Франсис Лей»: мелодию «Мгновений» объявили украденной из «Истории любви». Телеграмма оказалась фальшивкой — сам Лей письменно опроверг претензии, — но Таривердиев расхлёбывал эту историю годами. Третий музыкальный герой фильма — голос: закадровый текст читает Ефим Копелян, и делает это так, что коллеги в шутку звали его «Ефим Закадрович». Его ровная, безоценочная интонация — акустический эквивалент выдержки Штирлица: даже в самые страшные моменты голос не позволяет себе дрогнуть.

Пересматривая, полезно замечать, из чего собран знаменитый «медленный» ритм. Во-первых, длинноты осмысленны: когда Штирлиц минуту молча ведёт машину, зритель проживает время вместе с ним — сериал приучает к темпу мышления героя, а не действия. Во-вторых, почти весь саспенс построен по Хичкоку: зритель знает больше персонажей (мы видели, чей чемодан с рацией, — и полсерии ждём, когда до него доберётся гестапо). В-третьих, главные дуэли сняты как театр двух стульев: Штирлиц и Мюллер разговаривают о пустяках, а титры-таймкоды напоминают, что на кону жизнь. Ни одна из этих техник не устарела — их сегодня узнаёшь в лучших медленных триллерах.

Цена миссии выставлена в фильме честно. Плейшнер, надёжнейший из интеллигентов, проваливается на азбучной мелочи — не проверяет сигнал опасности, цветок на окне явки на Блюменштрассе, — и уходит из окна сам, успев не выдать никого: самая горькая арка сериала, гибель дилетанта, которому доверили работу профессионала. Кэт с новорождённым проходит через пытку, немыслимую для советского телеэкрана — гестапо давит на неё раздетым у окна ребёнком, — и её спасение стоит жизни ещё двоим. Переговоры Вольфа сорваны, миссия выполнена.

А потом — финал, ради которого всё и снималось. Штирлиц, выведенный во Францию, получает возможность вернуться домой — и разворачивает машину обратно в Берлин: радистки нет, связи нет, война не кончилась, работа не сделана. Он садится на обочине весеннего леса — 24 марта 1945 года, семнадцать мгновений той весны, — и едет назад, в город, который вот-вот начнут штурмовать, под именем, которое вот-вот перестанет что-либо защищать. Великий сюжетный парадокс «Мгновений»: у истории про победителя финал побеждённого — без награды, без дома, без права даже на усталость. Народная канонизация это почувствовала точно: в тысячах анекдотов Штирлиц — не супергерой, а вечный сосед по абсурду, человек, навсегда застрявший между двумя мирами. Дописка исторической справедливости: колоризация 2009 года, урезавшая серии на четверть, вызвала ровно тот скандал, которого заслуживала, — потому что отняла у фильма его главный документ: чёрно-белую ткань, в которой вымысел и хроника были неразличимы.

В коллекции Том XII встаёт напротив всех «ненадёжных рассказчиков» сразу: «Мгновения» — это что бывает, когда двойную жизнь ведёт не расколотая психика, а несокрушимая. Тревор Резник прячет правду от себя, Штирлиц — от всех, кроме себя. И то и другое стоит бессонницы; разница в том, кто в итоге ведёт машину.