«Маяк»: гид по второй вахте

Первая: это фильм о двойниках, и он в этом признаётся. Оба героя — Томасы: Томас Уэйк и Томас Говард, назвавшийся Эфраимом Уинслоу. Эггерс взял это из реальной истории: в 1801 году на валлийском маяке Смоллс несли вахту двое смотрителей — Томас Хауэлл и Томас Гриффит. Когда Гриффит погиб от несчастного случая, Хауэлл побоялся выбросить тело в море — решат, что убийца, — и месяцами жил рядом с трупом в самодельном гробу, пока шторма не пустили смену. После этой истории на британских маяках ввели вахты из трёх человек. Смотри второй раз именно как историю двойников: следи, как герои меняются местами — кто пьёт и кто отказывается, кто наверху и кто копает, кто допрашивает и кто исповедуется.

Вторая: ненадёжны здесь оба — и рассказчик, и фильм. Камера почти всегда при Уинслоу, но плёнке верить нельзя: сцены противоречат друг другу, время не сходится (сколько они на скале — пять недель? два дня?), а некоторые кадры потом «отменяются». Во второй просмотр полезно при каждой странности спрашивать не «что это значит», а «кто это видит».

Третья: это ещё и комедия. Эггерс сам сформулировал жанр точнее всех критиков: «Ничего хорошего не выходит, когда двое мужчин заперты в гигантском фаллосе». Не отказывай себе в смехе на сценах с лобстером, фартами и танцами — фильм строит ужас и юмор из одного и того же материала, и второй просмотр раскрывает его комическую половину.

Эггерс собрал сюжет как столкновение двух греческих мифов, и оба названы почти в открытую. Уинслоу — Прометей: смертный, который рвётся к огню, украденному у богов. Свет на вершине башни — то самое запретное пламя-знание, и наказание скопировано у Гесиода буквально: за похищение огня Зевс приковал Прометея к скале, и орёл каждый день клевал его печень. Финальный кадр фильма — голый Уинслоу на скалах, и чайки выклёвывают ему внутренности. Уэйк — Протей: морской старец-оборотень из «Одиссеи», пастух тюленей, который знает будущее, но меняет обличья, чтобы не отвечать. Отсюда его сущность в видениях Уинслоу — щупальца, слизь, чешуя, тело, сросшееся со светом: Протей и не обязан иметь одну форму.

Third player — русалка. Скримшоу-фигурку сирены Уинслоу находит в дыре собственного матраса — она была спрятана там до него, как будто оставлена предыдущим смотрителем (тем самым, что «спятил и умер»). Дальше фильм честно ведёт её по всем законам жанра: сирена — существо, которое обещает морякам секс и даёт смерть, и каждое её явление Уинслоу — на границе прибоя, между сном и явью.

Плохая примета — убить морскую птицу. В них живут души погибших моряков.Томас Уэйк — предупреждение, на котором держится весь сюжет (пересказ)

Суеверие про птиц — не выдумка Эггерса, а классика моря, канонизированная «Поэмой о старом моряке» Кольриджа: убийство альбатроса навлекает проклятие на корабль. Здесь та же машина: Уинслоу забивает чайку — в следующем же кадре флюгер со скрипом разворачивается, ветер меняется, и на остров садится шторм, который отменит смену. Наказание за птицу приходит от птиц: двойная расплата, как в хорошей бухгалтерии.

Вахта первая: правила. Первые дни на острове — это устав: Уэйк забирает себе ночные вахты и свет («Свет мой!»), Уинслоу достаются угольный котёл, цистерна, побелка и ночной горшок. Смотри на это как на трудовой спор, который потом взорвётся мифом: вся мистика фильма растёт из банальной несправедливости — начальник присвоил единственную осмысленную часть работы. И следи за запретами: не убивать птиц, не подниматься к свету, не пить на вахте. Все три будут нарушены, по одному на акт.

Вахта вторая: чайка и ветер. Перелом фильма — сцена у цистерны: одноглазая чайка мешает Уинслоу, и он в ярости забивает её о камни. Эггерс снимает убийство неприлично долго — это единственная по-настоящему жестокая сцена фильма, и она же его моральный рубеж: с этого момента остров начинает мстить. Ветер меняется, смена не приходит, запасы гниют, начинается запой.

Вахта третья: исповеди. Пьяные ночи — сердце фильма. Тост Уэйка — настоящая моряцкая застольная: «Пусть бледная смерть, тройным ужасом грозя, стелет нам постель в пещерах океана — Господь, слышащий рёв валов, да спасёт наши души». Уинслоу сначала отказывается пить — в финале будет пить керосин с мёдом. Здесь же — главная исповедь: его зовут не Эфраим Уинслоу, а Томас Говард; настоящий Уинслоу был его десятником на лесосплаве в Канаде, Говард смотрел, как тот тонет, не помог — и забрал его имя и жалованье. Заметь, как Уэйк слушает: как священник и как следователь одновременно. А потом — реплика, которая станет приговором: «Зачем же ты выболтал свои бобы?» Выболтанная тайна в этом фильме — оружие, переданное врагу.

Вахта последняя: собака и топор. После драки — переворот иерархии: Уинслоу выгуливает Уэйка на поводке, как пса, заставляет лаять и хоронит заживо; тот выбирается — и дальше топор. Второй раз смотри эту цепочку как зеркало первой вахты: раб стал надсмотрщиком, и оказалось, что устав он воспроизводит тот же, только грубее. Ключи от света Уинслоу снимает уже с трупа.

Диалоги «Маяка» — реконструкция, а не стилизация. Эггерс с братом Максом (сосценаристом) собирали язык из Мелвилла и Стивенсона, а финальную точность дала Сара Орн Джуэтт — писательница из Мэна конца XIX века, которая записывала речь моряков и фермеров фонетически, диалектом. Несколько реплик Уэйка — почти нетронутая Джуэтт. Поэтому Дафо говорит как просоленный Ахав, а Паттинсон — суше и проще: их разделяет не только возраст, но и языковая эпоха.

Слушай, Тритон, слушай! Взреви — вели нашему отцу, морскому царю, восстать из глубин, полному ярости, — чёрные волны в солёной пене поглотят этот юный рот вместе с его дерзким языком...Проклятие Уэйка в ответ на «не нравится твой лобстер» (фрагмент, перевод)

Проклятие Тритоном — центральная ария Дафо: минуты полторы камера просто стоит на его лице, освещённом снизу, как в театре теней. Повод — смехотворный: Уинслоу сказал, что лобстер невкусный. Механизм — фирменный для фильма: бытовая мелочь мгновенно раздувается до космологии, а космология сдувается обратно репликой Уинслоу «Ладно, нравится мне твой лобстер». Второй раз следи именно за этими перепадами масштаба — они и есть стиль «Маяка».

И спойлер-примета для финала третьего акта: когда Уинслоу окончательно рвёт цепь субординации, он выдаёт Уэйку монолог-опись всех обид — от фартов до готовки — с ритмом и перечислениями, каких у его персонажа раньше не было. Он заговорил языком Уэйка. Обмен телами начался с обмена речью.

Кадр «Маяка» почти квадратный — 1.19:1, формат раннего звукового кино конца 1920-х. Оператор Джарин Блашке (за этот фильм — номинация на «Оскар») снимал на чёрно-белую плёнку Kodak Double-X объективами Baltar 1930-х годов, а сверху поставил кастомный фильтр, имитирующий ортохроматическую плёнку начала XX века: она не видит красного, поэтому кожа темнеет, а каждая пора и морщина проступают, как на дагеротипах. Отсюда лица-ландшафты Дафо и Паттинсона. Узкий кадр Блашке выбрал не для красоты: в него помещается либо один человек, либо башня — идеальная рамка для клаустрофобии и для фаллоса высотой в фильм.

Маяк — настоящий: на мысе Кейп-Форчу в Новой Шотландии построили действующую башню высотой за двадцать метров с работающим светом и дом смотрителей. Съёмки — 35 дней, в основном в реальную непогоду; дожди досыпали пожарными шлангами. Паттинсон и Дафо промокали до костей дублями напролёт — Эггерс потом рассказывал о «физических мучениях» актёров как об осознанном методе: измождение на экране не сыграно.

Звук достраивает то, что не влезло в кадр. Композитор Марк Корвен (он же писал «Ведьму») по заданию Эггерса собрал партитуру из «звуков моря»: атональная медь, трубы, раковины, скрипы его самодельного инструмента Apprehension Engine. А туманный горн стал полноценным персонажем: звукорежиссёр Дэмиан Вольпе записал настоящий горн эпохи и растянул его в постоянный фон — этот рёв то часть мира, то часть партитуры, и его ритм держит фильм, как метроном безумия. Отдельно лови сцену, где два Томаса горланят шанти «Doodle Let Me Go» — единственный момент, когда их голоса звучат в унисон.

Финал: сняв ключи с мёртвого Уэйка, Уинслоу поднимается по винтовой лестнице, открывает створку линзы и запускает руку в свет. Мы не видим, что он увидел: камера остаётся на его лице, которое переходит от восторга к хохоту и крику, — и он срывается вниз по лестнице. Эггерс прямо говорил, что фильм «должен задавать больше вопросов, чем давать ответов», поэтому честный гид предлагает не разгадку, а веер чтений — выбери своё на второй вахте.

Чтение мифологическое: смертный дотянулся до огня богов и получил кару Прометея — печень, чайки, вечность. Чтение психологическое: никакой мистики, двое мужчин с алкоголем, изоляцией и виной; свет — это пустой Грааль, в который Уинслоу сложил всё, чем не смог стать, и сгорел от встречи с собственным ничем. Чтение о двойниках: Томас убил Томаса, чтобы стать им, — и стал: занял его пост, его свет и его смерть; возможно, тот «спятивший» предыдущий помощник — это вечный цикл, и наш Уинслоу — очередной виток. Чтение трудовое, моё любимое: это фильм о работе. Один присвоил свет и смысл, другому оставил грязь; бунт против начальника — единственный по-настоящему реалистичный сюжет фильма, а миф — то, во что этот бунт рядится, чтобы не быть жалким. Свет наверху потому и не показан, что его содержимое не имеет значения: важно лишь, что тебя к нему не пускают.

Производственная рифма к финалу: проект начался не с Эггерса, а с его брата Макса — тот пытался дописать «Маяк» Эдгара По, единственный рассказ, который По оставил незаконченным, оборвав на дневнике смотрителя. От По в итоге остался только сам обрыв: фильм, как и рассказ, заканчивается не точкой, а исчезновением автора записей.

Если после второй вахты захочется продолжить линию Эггерса — его «Ведьма» (2015) сделана тем же методом (документальный язык эпохи + фольклор всерьёз), а «Носферату» (2024) доводит до готики его любовь к дотошной реконструкции. Из парных фильмов про изоляцию вдвоём — «Нож в воде» Полански, откуда растёт вся хореография мужской дуэли в замкнутом пространстве.