Сорок пять дней, чтобы совпасть

Сорок пять дней. Столько даётся постояльцу, чтобы найти пару; не нашёл — тебя превращают в животное, которое ты выбрал при заселении, и выпускают в лес. Дэвид выбирает омара: живут больше ста лет, кровь голубая, как у аристократов, всю жизнь остаются плодовитыми, а он любит море.

Первое, что делают с новоприбывшим, — приковывают одну руку за спину на сутки. Не пытка, а наглядное пособие: смотри, насколько удобнее, когда чего-то два, а не одно. Мир фильма вообще не спорит с тобой и не угрожает — он объясняет.

Дальше правила разворачиваются с бюрократической аккуратностью. Мастурбация запрещена и наказуема. Возбуждение горничной, которая заходит в номер, задирает юбку и трётся о постояльца ровно минуту, — обязательно. Противоречия тут нет, если понять формулировку режима: желание разрешено только в служебном виде, по расписанию и без разрядки. Срок пребывания можно продлить: постояльцев вывозят в лес охотиться на одиночек с транквилизаторными ружьями, каждый пойманный — плюс один день жизни в человеческом теле.

Лантимос описывает свой метод буквально так: сначала тема, потом мир, и только потом сюжет.

Мы действительно выстраиваем мир; мы совершенно точно начинаем не с истории — мы начинаем с темы.Йоргос Лантимос, BKMAG, 2016

И отдельно — про то, почему этот мир не воспринимается как бред: «Кажется странным, но это просто логика». Ни одно правило отеля не изобретено ради абсурда; каждое выведено из посылки «одиночество — это неисправность» доведением до конца.

Фильм рассказан женским голосом с первой минуты — ровным, канцелярским, сообщающим бессмысленные подробности вроде того, во что кто был одет. Голос принадлежит Близорукой (Рэйчел Вайс). То есть героине, которая появится только во второй половине и до этого не могла видеть ничего из рассказанного.

Она пересказывает, как Дэвид заселялся, как выбирал омара, как ухаживал за Бессердечной — события, при которых её не было. Это не оплошность: фильм с самого начала отдан голосу человека, который знает историю целиком и рассказывает её постфактум. И к моменту, когда она начинает рассказывать, она уже слепа.

Второй эффект тоньше. Иногда голос произносит реплику за секунду до того, как её скажет персонаж в кадре. Диалог перестаёт быть событием и становится цитатой: люди в этом мире не разговаривают, они воспроизводят заранее известный текст. Ровно так же, как играют «естественность» на танцах и «влюблённость» за завтраком.

Мы не знали, что голос окажется настолько смешным, пока не начали снимать, — а потом поняли: ой, мы же снимаем комедию.Йоргос Лантимос, BKMAG, 2016

Это признание объясняет тон лучше любого разбора. Комедия здесь не заложена в сценарий, а возникает на стыке: невозмутимый голос плюс чудовищное содержание. Сам Лантимос описывает приём как наложение несовместимых слоёв — «кладёшь одно поверх другого, и получается что-то новое: закадровый голос — это может быть смешно. А потом добавляешь романтическую музыку, а в сцене происходит совершенно другое».

Три способа сойтись, показанные подряд, — это, по сути, три ответа на вопрос, чем фильм считает любовь.

Способ первый: солгать о себе. Дэвид выбирает Бессердечную — женщину, известную рекордным числом подстреленных одиночек, — и подделывает себя под неё. Решающее испытание она устраивает сама: изображает, что подавилась оливой, и бьётся в удушье прямо перед ним. Дэвид сидит и смотрит. Не помогает. Тест пройден, их переводят в корпус для пар.

Способ второй: нанести себе совпадение. Хромой (Бен Уишоу) влюблён в Женщину с кровотечением из носа и начинает регулярно разбивать себе лицо о твёрдые поверхности, чтобы кровь шла и у него. Метод работает безотказно: их признают парой. Это самая важная сцена первой половины, потому что в ней уже целиком лежит финал — герой не ищет общий признак, а причиняет его себе.

Способ третий: не сойтись. Шепелявого (Джон Си Райли) ловят на мастурбации, и ему при всех суют руку в тостер.

Всем этим заведует Управляющая (Оливия Колман) — и её стоит держать в поле зрения отдельно, потому что она не надзирательница, а витрина. Она ведёт демонстрационные сценки, объявляет правила безукоризненно вежливым тоном и вместе с мужем выступает на танцах: пара, которая у себя же в отеле работает наглядным доказательством, что метод действует. Запомни это, когда дойдёт до налёта одиночек, — фильм припас для неё отдельную проверку, и продукт собственной рекламы её не выдержит.

Ко всему прилагается административная опция: пары, у которых не ладится, получают ребёнка — обычно помогает. Ребёнок здесь не результат отношений, а инструмент их починки, выданный со склада.

Сложите три способа вместе, и станет виден настоящий предмет фильма. Система не проверяет чувство — его невозможно предъявить. Она проверяет сходство: близорукость, хромота, кровь из носа. Любовь редуцирована до совпадающего признака, и все герои с этим согласны — они спорят только о том, где его добыть.

Собака, которую Дэвид привозит с собой в отель, — его старший брат. Боб не нашёл пару, и его превратили. Фильм сообщает это между делом, той же интонацией, что и всё остальное.

Бессердечная убивает Боба: забивает ногами в ванной. И — что важнее самого убийства — она сообщает об этом Дэвиду ровно, как о процедуре. Он идёт смотреть.

Дэвид плачет. Бессердечная даёт ему пощёчину — и вот тут стоит остановиться, потому что бьёт она не за собаку. Она бьёт за ложь: слёзы означают, что он не бессердечный, то есть их пара собрана на подлоге. Убийство брата было не жестокостью, а проверкой совместимости. Единственный акт настоящего насилия в фильме подан как процедура тестирования — и это самая точная формулировка того, что фильм думает про такие отношения.

Дальше — короткая и жёсткая развязка: она собирается его сдать, горничная помогает, Дэвид стреляет в неё транквилизатором и отправляет в Комнату превращений. В каком животном она вышла оттуда, фильм не сообщает. Это единственная месть, которую он себе позволяет, и она обставлена абсолютно бесстрастно.

Сбежав из отеля, Дэвид попадает к одиночкам — и это ловушка, расставленная фильмом для зрителя. Мы ждём освобождения. Мы получаем ту же систему с обратным знаком.

У одиночек запрещён флирт. Наказания называются «красный поцелуй» и «красное соитие»: провинившемуся режут бритвой губы или гениталии — то есть увечат ровно тот орган, которым согрешил. Каждый заранее выкапывает себе могилу, чтобы не обременять товарищей. Танцуют — поодиночке, в наушниках, каждый под свою электронную дорожку: одиночество здесь не право, а обязанность, и её тоже надо исполнять на людях.

Дэвид и Близорукая влюбляются и вынуждены изобретать частный язык жестов — движения, означающие «я тебя люблю», «пойдём», «осторожно». Единственный настоящий эпизод близости во всём фильме выглядит как шпионская связь, и это не метафора, а прямое следствие правил.

Насколько лес не отличается от отеля, фильм доказывает одной сценой. Во время налёта одиночек на отель Предводительница берёт Управляющую и её мужа, даёт мужу пистолет и предлагает застрелить жену, чтобы спастись самому. Он стреляет. Патронов в пистолете нет.

Обрати внимание, кого именно фильм выбрал для этой проверки: не случайных постояльцев, а образцовую пару отеля — ту самую, что пела на танцах и олицетворяла работоспособность метода. Витрина разбивается первой.

Это тот же тест на любовь, что и олива, и разбитый нос, — просто поставленный с противоположной целью: отель проверяет, достаточно ли вы совпали, лес проверяет, достаточно ли вы не любите. Методика идентична, и жестокость одинаковая.

Дэвид отвечает симметрично и хладнокровно: связывает Предводительницу и оставляет в открытой могиле — той самой, что одиночки роют себе сами. Фильм не выдаёт ему за это ни одной ноты сочувствия.

Оригинальной партитуры у «Лобстера» нет. Музыку подобрали Лантимос и музыкальный супервайзер Эми Эшворт — из готовой классики. И подбор не случайный: почти всё, что звучит, — это струнные квартеты. Бетховен (Квартет №1, вторая часть, Adagio affettuoso ed appassionato), Стравинский (Три пьесы для струнного квартета, №3), Шостакович (Квартет №8, Largo), Бриттен (Квартет №1, Andante sostenuto), Шнитке.

Квартет — это форма, где четверо обязаны совпасть идеально, иначе разваливается всё. Фильм о принудительном совпадении озвучен музыкой принудительного совпадения. При этом Лантимос выбирает не гармоничные части, а те, где струнные пилят на грани визга: смычки скребут, интонация нарочно на волосок мимо. Романтическая по определению форма звучит как тревожная сигнализация.

Сам он подчёркивает, что для него это было ново: «впервые я использую музыку как саундтрек и закадровый голос». То есть оба слоя, которыми фильм узнаётся с первой минуты, — эксперимент, а не почерк.

И одна-единственная песня. Дэвид и Близорукая, синхронизировав два плеера, танцуют в лесу под «Where the Wild Roses Grow» Ника Кейва и Кайли Миноуг. Это единственная нежная сцена фильма — и это баллада об убийстве: в песне мужчина приводит любимую к реке и разбивает ей голову камнем, а поёт она сама, уже мёртвая.

То есть под их первый танец звучит песня о том, как любящий калечит любимую, спетая её собственным посмертным голосом. За час до того, как Дэвид занесёт над своим глазом нож. И за полчаса до того, как Близорукую ослепят.

• Первый англоязычный фильм Лантимоса. Причина у него прагматичная: «Я снял три фильма в Греции, они делались в очень специфических, очень ограниченных условиях… я решил, что надо начать снимать по-английски, чтобы получить другую поддержку».
• Приз жюри Каннского фестиваля. Фильм показали в основном конкурсе 68-го Канна в 2015-м, оттуда он и привёз награду.
• Отель — настоящий. Снимали весной 2014-го в Parknasilla Resort & Spa в местечке Снем, графство Керри, Ирландия. Лес одиночек — Dromore Woods. Ирландская морось в кадре не постановочная, и именно она даёт фильму его серо-зелёный цвет.
• Фаррелл набрал больше сорока фунтов за восемь недель — на пицце, чизбургерах и мороженом, которое растапливал в микроволновке и пил. Увидев себя на премьере без рубашки, сказал, что ахнул: забыл, как это выглядит.
• Бессердечную играет Ангелики Папулиа — старшая дочь из «Клыка». Оператор Тимиос Бакатакис снимал «Клыка» тоже. Тот же взгляд на замкнутый мир с самодельными правилами, просто теперь его строит не отец, а государство.

Они сбегают в город. Останавливаются в кафе у трассы — зелёный дерматин, лампы под абажурами, за окном фуры. Дэвид спрашивает, что она умеет, чем занималась; разговор не клеится. Общего признака больше нет: она слепа, он нет.

Он берёт со стола стейковый нож и уходит в уборную.

И фильм уходит от него — на неё.

Обычно спорят о том, сделал он это или нет. Спор честный, но, кажется, не о том.

Обрати внимание на устройство ситуации: она слепа и проверить не может. Ему не нужно слепнуть, чтобы быть с ней, — достаточно вернуться и соврать, тем более что врать он уже умеет: всю первую половину фильма он этим и занимался. Значит, нож в уборной нужен ему не для неё. Он нужен, чтобы иметь право.

И вот это — настоящая развязка. Отель разрушен, лес позади, Предводительница в яме, оба лагеря проиграли. А закон, который они внушали, стоит. Ни ему, ни ей за весь фильм ни разу не приходит в голову третий вариант: остаться вместе просто так, без общего признака, без предъявляемого доказательства. Система победила не тем, что удержала их, — а тем, что они унесли её с собой.

Я просто размышляю о разных вещах, поэтому и снял этот фильм. Я, как и все остальные, просто пытаюсь найти ответ — есть ли вообще любовь.Йоргос Лантимос, Канны, 2015

Фильм начинается с убийства, которое ты не считываешь как убийство. До всякого сюжета: женщина едет по мокрой дороге, останавливается, выходит в поле, стреляет в осла и уезжает. Ни объяснения, ни возврата к этой сцене.

Приём тут не в шоке, а в обучении. Фильм показывает тебе жестокость до того, как выдал ключ, и ты пропускаешь её мимо. Ровно этим он занимается дальше два часа: приучает к правилам, внутри которых зверства перестают читаться как зверства — и ты ловишь себя на том, что усмехнулся руке в тостере.

Фон стоит смотреть отдельно. По ирландским полям бродят верблюд, фламинго, пони, павлин. Никто из героев на них не смотрит и не комментирует. Каждое из этих животных — человек, у которого закончились сорок пять дней.

Соседи по коллекции. «Клык» — тот же оператор, та же Папулиа и та же схема: замкнутый мир, где правила выдуманы, но исполняются буквально; разница в том, что там их сочинил отец, а здесь государство. «Бедные-несчастные» — зеркальный случай: там героиня уходит от тех, кто её написал, а здесь герой в финале сам достраивает себе клетку изнутри. И «Шоу Трумана» — про человека, которому, в отличие от Дэвида, хватило дойти до стены и выйти.